Чин-господин, выслушав Пынзея, изрек:

-         Добрую ты, инородец, ищешь в столице правду. Я уверен – най­дешь. Беру я тебя с собой попутно до Петербурга. За дорогу будешь платить работой.

-         Любую сполнять я согласен, – сказал обрадованный Пынзей.

В обязанности Пынзея чин-господин вменил: стоять на запятках возка. А на остановках при нужде, где пристойно, устраивать горшок и занавеску.

Ухаживая в дороге за господином важнецким, Пынзей в глубине души чувствовал ущемление своего человеческого достоинства: как- никак, работешка с горшком, если разобраться, была не для него. Ибо знал о себе Пынзей, что происходит он из старинного княжес­кого рода. Отец его и дед его, и прадед и пращур его – все были шаманами, стояли во главе рода Ащегрычевых в Нарымской тайге уважали. К тому же Пынзей был учен. Три группы уездного училища кончил – читал и писал. И чином владел немалым – исправник. Не­удобь тоска орудовать, как плотницким инструментом, чужими гор­шками. Но что делать, если другой возможности быстро угодить, преодолев тысячи поприщ, в столицу нет. Пришлось смириться с обстоятельствами и исполнять ради пользы дела то, к чему пристав­лен по случаю.

А мчался в столицу Пынзей, шуруя горшки, быстро. Чину-госпо- дину с поклонами давали курьерских. За три недели домчались.

А дальше уж действовал Пынзей самостоятельно, на свой страх и риск. В ночлежках ему, как темному забитому инородцу, прибывше­му откуда-то из Сибирии, то ли с Камчатки, то ли с каких-то Але­утов, или Курил, для ночного опочива давали укромное под нарами место. Ростиком Пынзей был мал. Сутуловат. Кривоног. Всяк предпо­лагал в нем человечка самого последнего разбора, стремился при­теснить его и обидеть, и ущемить интерес. Все эти лишения Пынзей сносил терпеливо, ибо перед ним стояла великая цель и он должен был достичь ее во что бы то ни стало. Владея умом и располагая служебным, хотя и малым опытом, он не мог не понимать, что с челобитной жалобой на губернатора г. Лерхе и его подручных помо­гал ему следовало предстать перед высшей властью. А кто в России высшая власть? – сам у себя спрашивал Пынзей. И отвечал: высший в России властитель – государь-император. Похоже, строил про себя рассуждения Пынзей, что ему надлежало предстать перед самим рус­ским императором Николаем I Павловичем. «А допустят ли меня до их величества?» – думал Пынзей. «Ежли всякий станет стремиться к императору, то его величию услуживать народу сделается некогда», – думал Пынзей.

«Погоди, чего это я сам про себя буроблю, – сам с собой разгова­ривал Пынзей. – Если разобраться толково, бачка Ном свидетель, я не всякий. Я по государскому делу. Я для себя не ищу выгод. Я людей от притеснения стремлюсь спасти. Нет, я не всякий!»

Оправдание найдено, но и сомнение из головы Пынзея не уходит. Думается: «Может, мне пожалиться какому-нибудь чину помельче, чем сам их величество император?

Да, кажись, так будет лучше».

Далее, Пынзей стал искать в себе ответа на вопрос: а кто помельче будет в Питере после государь-императора?

На этот вопрос сам себе Пынзей ответить не мог, потому что в чинах государских не разбирался.

Тогда он решил обратиться за помощью к сторонним людям.

Театральный антрепренер Мигулей Сервандулей, как мы помним, уговаривая графа Разумовского выступить на еденном подмостье, обмолвился о своей встрече в Тюмени с Пынзеем, крещеным остя­ком из Нарыма, или инкогнито. Мигулей не фантазировал: в самом деле он встречался с остяком, и тот ему поведал о своей беде. Беда же его состояла в том, что его рапорт на имя генерал-губернатора о злоупотреблениях томских властителей остался втуне. Генерал-губер- натор не только не внял правдивому донесению Пынзея, или инког­нито, в письменном виде, он даже не пожелал слышать о нем от своих помощников. А так случилось потому, что вдруг подули иные ветры. Борей подул. А против Борея генерал-губернатор стоять на от­крытом месте не привык. Он пользовался только безопасным завет­рием. В песнях же он был только на подхвате, а сам не заводил. Глу­пый остяк в ответ на такую со стороны большого начальника холод­ность обратился к низшим чинам за разъяснением и ему посоветова­ли дельное – убираться к себе домой в Нарымский городок и занять­ся своими делами. А как быть с попранной правдой? – обратился к помогалам с вопросом остяк. Злорадно захохотали в ответ помогалы.

Так хохотать могла лишь нахальная, поднаторелая на обмане и жестокостях власть.

И тогда в Пынзее зародилась общечеловеческая, доступная всем – и малым народам, и отдельным личностям – жалость. Исполнился жалости он ко всем униженным и оскорбленным в Томском городе, особливо же – к малым девочкам, коих властный губернатор, как рыбок в омуте, улавливал неводом для своих развратных услад, оста­ваясь безнаказанным со стороны справедливого закона.

Сидя в глухом Омском заезжем, Пынзей несколько дней предавал­ся глубоким размышлениям о случившемся и, не сговариваясь с ка­питаном Копейкиным, идеальной личностью господина писателя Гоголя, о которой он (как и об авторе) слыхом не слыхал, решил пуститься в столицу в поисках запропавшей правды. Он знал, что долгое его отсутствие в Нарыме обойдется ему недешево, может быть, даже его собьют со службы, может, посадят в тюрьму, пошлют на каторгу, придумав ему наветное преступление, но по-иному посту­пить он не мог. Грех было поступить как по-иному. Как перед боль­шим русским богом Иисусом Христом грех, так и перед остяцким бач- кой Номом, коего Пынзей, несмотря на то, что принял крещение, признавал и почитал и молился ему подолгу, поставив его в виде болванчика перед собой и иногда давая ему слегка покушать – остатка­ми от обеда и иногда выделяя щепоточку табаку. (Курящий, между про­чим, человек был Пынзей. А курил томскокиреевскую махру).

И пустился в далекую дорогу Пынзей.

В начале пути малость не пофартило ему. Посадил, было, его на подводу попутный возчик, который верст за череста с лишним в бескрайнюю степь ехал на озеро за солью порожне. Спрямляя доро­гу, возчик поехал по льду степного озера, – подвода с Пынзеем про­валилась во льду. С неделю, больше, Пынзей отлеживался на почто­вой станции, горячка его донимала. Но нет худа без добра. Потерял без дела, хворая, Пынзей около двух недель, зато так случилось, что он неожиданно спознался с фартом. Такой он, его фарт. Из Восточ­ной Сибири ехал великий чин-господин. Дорогой у него умерло двое слуг. Узнав о том, Пынзей ударил чину-господину челом: не отказал бы проезжий, забрал его, Пынзея, с собою в Питер. А для того, чтобы чин-господин не опасался, сплел Пынзей о себе байку. Едет- де он на поклон в Петербург к вышним чинам. На отца своего хочет пожалиться, главу остяцкого рода. Не разрешает-де отец, глава роды, Пынзею жениться на русской. Между тем Пынзей влюблен. Между тем хочет Пынзей найти в столице империи правду: венчаться со­брался в церкви на девице из семьи русского промысловика, и она того же желает, – никто не в праве помешать Пынзею и девице, Прасковье, обрести свое счастье.

Мучительные чувства охватили мое царское естество. Я впервые испытал муки ревности. Сознавая свое величие и могущность, я тем не менее, чувствовал себя сейчас бессильным, чтобы отомстить своей неверной супруге, ибо пребывал по воле бога в виде осла. Правда, я мог в гневе на них наброситься, его улягнуть в пах, ее укусить в ляжку, но чувство благоразумия во мне возобладало. Я понимал свое бессилие. Ведь любовник в ответ на мое ослиное нападение мог зап­росто пропороть меня книжалом, который висел у него в золотых ножнах у пояса. Он мог палицей перебить мне хребет, которую на всякий случай имел при себе, и тогда я, прежде чем издохнуть осли­ной смертью, должен буду долго корчиться на тропе и никто не придет мне на помощь. Увы, гнев ослу противопоказан. Осел должен терпеть и сносить все обиды и оскорбления судьбы. Гнев осла – обер­нется супротив осла же. Понурив голову, свесив чуть не до земли уши, я пошагал, от горя шатаясь, прочь. Уходя, я слышал за собой как моя Нитокриса томно и нежно стонала, так же, когда я обладал ею.

О, Нитокриса!..

Я забрался в высь искусственно созданных мной утесов, в тоске прилег на охладелый камень. Я глядел недвижимыми очами в ночное пространство. Разные мысли приходили мне в голову. Я думал о брен­ности всего земного. Я думал о своей протекшей жизни. Я – воевал. Я – брал гордые города. Я самолично ослеплял строптивых царей. Я миллионами гнал в полон рабов. Я прорывал в знойном и сухом Междуречье каналы. Я обводнял безжизненные пустыни, превращая их в оазисы. Я поновил самую высокую в мире башню. Я распростер­ся славой на всю землю. Я скопил богатства, какие не снились ни одному повелителю земли. Я обогрел, обласкал и приблизил к себе многих мудрецов, халдеев и звездочетов, дабы в родной Вавилонии процветали знания. Я воздвиг храм богу Виду. Надо всеми царствами земли я возвеличил свое – Вавилонское.

Я сделал многое.

А чем за все это судьба отплатила мне?

Чем отблагодарили меня люди?

О, небо, среди кого я живу?

Жрецы храма бога Вила – греховодники, хитители чужого имуще­ства. Они обморочивают людям головы. Даже самого царя они подло обманули.

Царедворцы – прелюбодеи. При мне они не смели пикнуть и загля­дывали мне в рот, словно ожидая златого слова. Но стоило мне отлу­читься на седьмицу, они овладели моей женой, обесчестив меня, царя, осквернив наше с Нитокрисой супружеское ложе.

Жена… Я ли не любил ее пуще всего на свете! Я ли не боготворил ее! Я дал ей имя моей матери обожествленной еще при жизни цари­цы Нитокрисы, а она в первый же день разлуки учинила мне подлую измену.

Народ… Прорыв каналы и обводнив пустыни, я накормил досыта миллионы людей. Народ за великие благодеяния должен был почи­тать меня заместо бога. А он подло и злобно насмеялся надо мной, напустив мне в брюхо неядовитых змей. Вот и стремись после этого к благодеяниям!..

Где поруганная справедливость и правда? И есть ли правда и спра­ведливость на свете?

А в чем, собственно, она состоит, правда?

А что есть истина?

Есть ли ответы на эти головокружительные вопросы от сотворения мира и по сей день?..

Выслушав речь слона, я сказал в ответ, что дары царя Индии в Вавилоне принять некому, потому что, поведал я, великий царь Навохудоносор изволит страдать тяжким недугом – на две раздвоил­ся он половины. Одна половина человеческая, другая – ослиная, бро-. дит неприкаянная по свету.

-      Уж не царь ли ты Навохудоносор, ослик?

-     Да, я царь Навуходоносор, – похвалился я.

Слону сделалось смешно. Он засмеялся трубно, покрутил от удо­вольствия хвостом и хоботом и изрек.

-            Не ожидал я, – сказал, – что даже жалкий ослик может страдать манией величия. Это забавно! Но все равно я не откажусь от своего слова. Ты пройдешь под моим брюхом и найдешь возле царских чер­тогов требуемые тебе для лечения соцветия…

И я прошел под брюхом у слона сначала в Серединный город, потом таким же путем – во дворец. Когда мы проходили мимо Золо­тых фонтанов, я незаметно от царских сторожей отделился от кара­вана и скрылся за стволами пальмовых деревьев. Караван прошел мимо. Звон бубенцов и колокольчиков отдалился и затих вдали. Не теряя даром времени, я принялся искать царские ноготки и вскоре нашел их и стал жевать. С дюжину, больше, сжевал я соцветий и почувствовал, как и предсказал Зебр, меня потянуло ко сну. Я не стал сопротивляться этому желанию, прилег у ручья и мгновенно погрузился в забытье. Спал я без сновидений. Лишь чувствовал, что будто пью холодную ключевую воду. Когда я проснулся, была уже ночь. Горели звезды. Я ощутил в теле приятную истому и легкость и догадался, что покуда я спал, змеи покинули мой пищевой тракт и уползли себе восвояси. О, небо! О, бог Вил! Как хорошо, оказывает­ся, жить на свете, не ошущая в нутре своем паразитов!

Позабыв о своем царском величии, я, осел ослом, принялся ка­таться по земле. Я ревел от восторга и подпрыгивал на одном месте – так я плясал.

Потом я принялся насыщаться, благо кругом росла густая обиль­ная трава.

Долго я вкушал пищу, мне казалось, что никогда я не утолю го­лод. •

К полуночи до слуха моего донеслись шаги. Я спрятался за сикомо- ровое дерево и вгляделся в сумрак ночи. По тропе медленно ступала парочка – он и она. В ней мне почудилось что-то знакомое и близкое, в душе закопошилось ревнивое подозрение. Неслышно ступая, я при­близился к тропе и чуть было не взревел от горя. О, небо! О, бог Вил! В ней, идущей в обнимку с чужим мужчиной, я узнал свою люби­мую Нитокрису. Они прогуливались по моему, царскому, саду и на­слаждались ночной прохладой. О, горе! О, женское коварство! В то время, когда одна половина ее мужа-царя пребывала в летаргичес­ком сне, в то время, когда другая его половина мыкалась по свету в виде осла, терпя лишения, она, моя Нитокриса, как говорится, не терялась. Она спешила жить. Она любилась с другим.

Рассказу Зебра я не мог не поверить, но и удрученная мысль мне вошла в голову: а как мне, ослу, во дворец проникнуть? Как пройти до Золотых Фонтанов, коли возле каждого куста, возле каждой ко­лонны поставлена моим повелением блистательная стража? Она на первом же шагу преградит мне путь. Больше, первый же стражник меня заколет как злоумышленника.

Я приуныл, опустив голову.

-         Вижу, ты, царь-осел, затосковал, – обратился ко мне Зебр. – А между тем ты должен сейчас радоваться: я сообщил тебе верный рецепт.

-         Радоваться мне, кажется, нечему, – сказал я. – В ослином виде во дворец мне не пройти.

-         Да, я согласен, во дворец пройти тебе трудно, – отозвался Зебр. – Но невозможного в этом мире ничего нет. Во дворец можно проник­нуть разными способами, я подскажу тебе один из них. Знаешь же, их многих стран к нам, в Вавилонию, каждый день идут караваны с богатствами. Все их преподносят в дар царю царей Навуходоносору. Вот ты и воспользуйся хитростью, обратись с просьбой к какому- нибудь из слонов, чтобы тебе помогли. По доброте норова эти жи­вотные ни с чем несравнимы. И слон вынесет тебе из дворца требу­емое растение.

На этом наша с жеребцом беседа оборвалась. Зебр отправился в обход своего табуна, потому что был вожаком, а я остался на лужай­ке щипать травку.

От змей в желудке мне не было ни сна, ни покоя. Пресмыкающи­еся существа вытягивали из меня все жизненные соки, и я худел в теле так быстро, что у меня уже выпирали из боков вострые ребра. Мне было больно лежать на земле. Я чувствовал, что если я не пред­приму решительных мер, то вскоре погибну. И тогда я, следуя совету Зебра, решил примкнуть к какому-нибудь мимопроходящему кара­вану и в разговоре обратиться к слону, чтобы он вынес из дворца требуемое растение или помог’мне проникнуть в Серединный Город. Исполняя намеченную цель, я удалился от Вавилона на несколько поприщ и стал ждать. Через час-другой я услышал звон колокольчи­ков и голоса людей. С востока шел большой караван. Поравнявшись с кустами, где я лежал в тени, передовщик подал команду и караван остановился. С коней, верблюдов и походных ослов спешились люди, по обличью индусы, и принялись снимать со спин вьючных живот­ных вьюки. Животные тотчас принялись удовлетворять голод – щи­пать траву, а иные, проревев, потребовали себе питья. Я набрался храбрости, приблизился к большому, доброму на вид слону, что стоял в тени развесистого дерева, и изрек приветствие.

-         Здравствуй, ослик! – отвечал слон.

Слыша от слона доброе, я попросил позволения высказаться с речью и получил его.

Тогда я поделился со слоном своей бедой и попросил помощи.

-      Но как, любезный осел, я тебе смогу помочь? – отозвался слон.

-           А вот так, – отвечал я. – Сорви во дворце, куда вы направляетесь, у Золотых фонтанов соцветия царских ноготков и вынеси их мне наружу, а я вас на дороге стану терпеливо дожидаться.

-           Царские ноготки – цветы нежные, маленькие, – возразил слон. – Мне негде их будет спрятать. Ни сумки, ни карманов, как известно, у слонов нету. И еще: неизвестно, очутюсь ли я здесь на дороге сно­ва, ведь меня ведут в дар вашему великому царю.

-           Я в отчаянии, – взвыл я горючими слезами. – Видно, мне придет­ся помереть от проклятых змей, что сидят у меня в желудке и выса­сывают из меня соки.

Слон сжалился надо мной и сказал.

-          Ладно, ослик, я тебе помогу, – сказал. – Ты пройдешь во дворец у меня под брюхом и разыщешь сам то, в чем ты нуждаешься.

-     А стража?

-      Стражу я возьму на себя.

Слон разговорился. Поведал, что в пути они давно, больше года. Их повелитель, царь Индии, послал с одним из своих ближних началь­ников великому царю Вавилонии многие числом дары. И золото, и яхонты, и жемчуга, и изумруды, и шелк, и ковры – много чего мы несем в дар царю Вавилонии.